Ирина Левина (il_ducess) wrote,
Ирина Левина
il_ducess

Category:

Воспоминания графини П.С. Уваровой

Уварова П.С. Былое. Давно прошедшие счастливые дни. М, 2005.



Я прочла с удовольствием как из молодой, светской, хорошего рода девушки рождается такая ученая дама.

Меня взяли в Петербург на свадьбу двоюродной сестры, Александровой, и мать моя, бывшая фрейлиной императрицы Александры Федоровны, воспользовалась этим случаем, чтобы просить представления у ее величества, которую не видела 16 лет, т.е. со дня своей свадьбы, после которой, как упомянуто выше, поселилась с мужем - моим отцом в Малороссии, где и жила безвыездно до переезда в Москву. Вдовствующая императрица весьма скоро и любовно приняла мою мать, урожденную Святополк-Четвертинскую, отец и семья которого были облагодетельствованы покойным государем, долго продержала ее у себя, расспрашивая о ее житье-бытье в Малороссии, о ее муже, о его занятиях как предводителя дворянства и помещика, о детях, о возможности их воспитания в глухой деревне и, узнав, что мать привезла с собой в Петербург старшую 14-летнюю дочь, потребовала, чтобы за мной был послан экипаж и чтобы меня привезли без всяких приготовлений, в том платье, в котором застанет меня посланный. Мать моя предложила поехать за мной, но императрица этому воспротивилась, говоря, что желает видеть, как я воспитана и как я справлюсь с тою неожиданностью, которая выпала на мою долю. Мать должна была покориться воле ее величества, наскоро написала несколько строк тете Александровой и отослала за мной карету. Тетя немедленно отправила меня со старушкой гувернанткой своей дочери, и меня привезли во дворец; гувернантку оставили в одной из гостиных, а меня лакей довел до покоев ее величества и, открыв дверь, доложил: "княжна Шербатова". Я остановилась у закрытой двери и оцепенела от страха и удивления: предо мной открылась роскошная комната, которой я и во сне никогда не видала, а в глубине ее сидела немолодая, но чудной красоты женщина в глубоком трауре. Став у дверей, я низко присела, но, когда послышался ласковый голос "Avancez, avancez, mon enfant", я поняла, что предо мной Императрица, подошла ближе, присела еще раз и только тогда посмела на нее; решительно подошла к креслу, когда ее величество протянула мне рук ее крепко поцеловала и, чувствуя, что императрица притягивает меня к себе, стала на колени и в слезах опустила голову на ее колени. Императрица, поняв мое смущение, гладила мои волосы, успокаивала меня и позвала мою мать, которой было приказано до моего появления уйти в соседнюю комнату. Успокоив меня своей лаской и похвал императрица стала мало-помалу расспрашивать меня об уроках, о сестре и братьях и, узнав, что я считаю своей обязанностью помогать гувернантке в ее воспитательной части, ласково подтрунивала надо мной, уверяя, что я, вероятно, очень строгая воспитательница. Обворожив нас своим обращением, императрица отпустила нас, запечатлев в моей душе вечную благодарность за столь милостивый прием, которым ее величество дала мне на всю жизнь пример того прост и ласкового обращения, которого следует придерживаться в наших отношениях к людям.

Весна и лето 1856 г. прошли в подготовлениях к коронованию:

Торжественно прошли все представления, приемы, спектакль в театре и балы, на которых, благодаря многолюдству, мало танцевали, и которые познакомили меня с тем, что принято называть "светом", большим оживлением отличались балы во Дворце и в Дворянском собрании, которыми руководили и одушевляли великие князья Николай Николаевич и Михаил Николаевичи.

Настала зима и с ней визиты, знакомства, выезды и балы, которые поначалу меня очень пугали, но с шумом и блеском которых я скоро свыклась, которые полюбила, которыми увлеклась и вероятно потому была на всех них не последнею единицею. Этому я была обязана и тому обстоятельству, что мы, все выезжающие, очень скоро не только сошлись, но и со многими подружились, что помогло нам веселиться просто, откровенно, без всяких задних мыслей, но с одною мыслию веселья ради веселья. На мою же долю выпало еще счастье принадлежать к семье, в которой старшие как-то особенно любовно относились к ее младшим членам, за которыми следили, восхищались их успехами в свете, кой-когда делали замечания, иногда подшучивали, встречаясь на балах имели всегда ласковое к нам слово и не раз усаживались во время мазурки или котильона за спиной, не боясь быть мне неприятными и спугнуть моего кавалера. С восхищением и благодарностью вспоминаю в особенности о трех стариках дядях: князе Борисе Борисовиче Четвертинском, старшем брате моей матери поэте князе Петре Андреевиче Вяземском, женатом на сестре бабушки Четвертинской, и веселом остряке князе Федоре Федоровиче Гагарине, брате той же бабушки, который вообще любил и баловал всю нашу семью и как-то раз на вечеринке, лукаво подмигивая в мои сторону, предложил выпить шампанского "за того, кто любит кого" что долго осталось в памяти молодежи и часто повторялось при появлении шампанского. Впоследствии он познакомился и с мужем, оценил и полюбил его и до смерти своей остался нашим общим другом.

Сезон был блестящий, балы повторялись неустанно и были часто посещаемы молодыми великими князьями Николаем и Михаилом Николаевичами, которые придавали им своей веселостью больше оживление.

Стали возвращаться из ссылки декабристы и сделались любимыми гостями всей нашей знати; держались они приветливо и просто видимо радовались тому, что их молодежь, родившаяся в Сибири, была ласково принята нами.

Появился среди наших кавалеров и граф Лев Николаевич Толстой, вернувшийся с Кавказа и уже создавший свое "Детство" и "Отрочество" и роман "Казаки". Он усердно танцевал, знакомился, и ухаживал, носился сам с собой и искал везде и во всех, по собственно" признанию, героев и героинь для будущих своих произведений. Много мазурок просидела я с ним, спорила без конца о его героях и героинях, о суете мирской, о призвании человека, о соблазнах, вносимых в народные массы нашею роскошью и балами, и... остаюсь при своем мнении, что у него на чердаке уже и тогда не все было в порядке.

Ввиду полученного из Петербурга приглашения приехать на дворцовый бал и торжественное бракосочетание великого князя Михаила Николаевича с Ольгой Федоровной, принцессой Баденской, и отправились в Петербург, присутствовали на церемонии бракосочетания, торжественно отслуженной в церкви Зимнего дворца при массе придворных чинов и высшего петербургского общества, при чем моей матери было сделано предложение разрешить мне поступить фрейлиной к молодой великой княгине, лестное предложение от которого мать, однако, отказалась, указывая на мою молодость и светскую неопытность.

До начала бала мы с матерью были приняты в особом кабинете императрицей Марией Александровной. Ее величество весьма милостиво отнеслась к нам и, вызвав из залы цесаревича Николая, просила ему пригласить меня на первую кадриль и на мазурку, представить мне кавалеров и вообще озаботиться, чтобы петербургский бал и свет не показались мне скучнее московских. граф Уваров

Года два позднее стали высказывать опасение за здоровье цесаревича, за его легкие и увозили его несколько лет сряду в Ниццу, куда уезжала ради здоровья и императрица, его мать. Рассчитывали на молодость цесаревича, были уверены, что теплый южный климат возвратит ему силы и здоровье, и обручили его с датскою принцессой Дагмарой, которая приезжала в Россию, чтобы познакомиться с царскою семьею, сблизиться с будущим супругом и подготовиться к переходу в православие. Но Господь судил иначе: цесаревич все слабел, умирая, просил нареченную невесту остаться в России, полюбить и выйти замуж за его брата Александра19, у которого, как говорил умирающий, "сердце чисто как хрусталь". Царственный юноша погас, но высказанная им надежда осуществилась, и принцесса Дагмара, приняв православие, стала цесаревной Марией Федоровной20, полюбила Россию и стала вникать во все нужды и пожелания своего нового отечества.

На этом поле деятельности познакомилась и я с ее императорским высочеством, которая, любя детей и озабоченная будущностью молодого поколения, приняла под свое покровительство Можайское благотворительное общество, о котором речь впереди, и не оставляла его своим вниманием до последней возможности.

В начале зимы 1857 года переселяется в Москву из Петербурга граф Алексей Сергеевич Уваров, назначенный помощником попечителя Московского учебного округа, и поселяется в Мертвом переулке в большом особняке графини Толстой, напротив нас. О нем стали говорить как об ученом; называли его членом Академии наук и рассказывали, что император Николай Павлович по его докладу приказал образовать Комиссию для изучения памятников древности по побережью Черного моря, что им открыты близ Николаева развалины греческой колонии Ольвии и что им же произведены весьма важные для науки открытия в древнем Херсонесе.

В первое время, занятый службою (становилось неспокойно среди студенчества) и переездом в Москву, граф мало кого знал, мало показывался. Но когда стал посещать балы и концерты, мало-помалу знакомиться с нами, молодежью, и оказывать мне внимание, то кумушки, в особенности мужская молодежь, заговорили и стали негодовать на приезжего петербуржца. Мне же, которая никогда не увлекалась зеленою молодежью и льстивыми ухаживаниями Льва Толстого, мне нравилась та ласковая осторожность, с которой подходил ко мне новоприезжий, которого, если он искал себе жену, пугали, вероятно, и моя молодость, и мое кажущееся увлечение балами и удовольствиями.

Раннею весной граф зашел неожиданно к нам, велел доложить с себе отцу или матери, которая и приняла его за отсутствием отца, он извинился за беспокойство, но сказал, что считал своею обязанностью предупредить родителей о том, что он приказал арестовать одного из моих братьев за дуэль, предупреждая, что он не ранен и дрался за товарища, у которого не хватило храбрости этого сделать. Я присутствовала при разговоре, сидя за chevalet в ожидании учителя рисования; мы обменялись молчаливыми поклонами и только.

Весной выездной графа, негр, перелез чрез решетку нашего сада и в виду прохожих поднес моей сестре розан. Отец пошел объясниться по этому случаю с графом, который немедленно приказал рас считать негра.

Ввиду того, что все чаще и больше стали говорить о намерениях графа, что он сам стал решительнее относиться ко мне, чаще разговаривать, моя мать осторожно и любовно обратила мое внимание на то что граф не мальчик, что он, видимо, осторожно и осмотрительно подходит ко мне, чтобы познакомиться и дать себе серьезный отчет том, может ли он без страха за будущность жениться на девушке гораздо моложе его. Мать просила и меня серьезно обдумать вопрос хочу ли я принять предложение графа, могу ли я обещать быть ем хорошей верной женой на всю жизнь, не скучать без балов и удовольствий, которые уже не по летам, а главное, не по характеру графа. Мать просила серьезно обдумать все эти вопросы и, если не считаю возможным принять на себя все эти обязанности, то не давать графу своими к нему отношениями никакой надежды на мое согласие, чтобы отстранить всякую возможность ему делать формальное предложение, а нам ему отказать. Я сердечно поблагодарила мать за ее ко мне сердечное отношение и ответила, что, выросшая в многолюдной богобоязненной семье, я давно поняла, какие требования предъявляет нам жизнь, что граф мне нравится своей серьезностью и что горжусь тем предпочтением, которое он мне оказывает.

Наступила весна; дом, в котором мы жили, стал настолько ветх, что пришлось искать квартиру и мы занялись переездом в дом князя Голицына в [...] переулке. Когда же братья покончили с экзаменами и мы переехали на лето в Филимонки, подмосковную [...] дедушки Четвертинского, куда два раза приезжал к нам граф на великолепны тройках и привозил персики якобы из своих оранжерей в селе Поречье (впоследствии он сознался, что его персики спеют позднее что он упоминал о Поречье только с целью заинтересовать им меня.

Раннею осенью мы вернулись в Москву для занятий братьев стали чаще видеть графа, который приходил по вечерам сперва сопровождении нашего общего приятеля библиофила Соболевского, а впоследствии и без него; засиживался все дольше и дольше, извиняясь иногда в том, что мешает своим посещением "княжне лишний раз потанцевать и быть украшением бала". Тогда возникали весьма дружелюбные споры; я доказывала, что люблю все, что делаю, делать хорошо, что на балах я не умею и не хочу скучать, что нахожу поэзию в больших освещенных залах, в хорошем оркестре, в увлекательном вальсе, то торжествующем, то ласково упоительном, но думаю, что и без меня бал может сойти так же весело, как и при мне. Граф уезжал довольный и веселый, прося всякий раз о разрешении вернуться тогда-то; я напоминала шутя: "только не в день бала", но он под конец решительно назначал день бала, вероятно, с целью помешать мне присутствовать на нем.

Осень стояла чудная, теплая, солнечная, и молодежь часто показывалась под вечер верхом в Петровском парке в сопровождении отцов и братьев или более пожилых знакомых. Раз приехала и я в сопровождении старого друга моего отца, адъютанта графа Закревского. На одном из поворотов главной аллеи находилась дача графа Закревского, где он часто устраивал приемы и веселые танцевальные вечера. Оркестр трубачей при нашем проезде грянул какой-то марш; лошадь моя испугалась и взвилась на дыбы; я дала ей, по совету моего спутника, сильный удар между ушей; она опустилась, но, взбешенная ударом, бросилась вскачь по главной аллее, опрокидывая все и всех на своем пути. Я осталась на седле и, опомнившись, направила лошадь в одну из боковых аллей и, когда почувствовала, что лошадь пришла в совершенно спокойное состояние, привела в некоторый порядок волосы и повернула в сторону главной аллеи, чтобы разыскать растерянные вещи и найти своего спутника. Ко мне навстречу бросилась вся молодежь, поздравляя с удачей, поправляя седло и возвращая подобранные мои вещи. Последним подошел граф с моей шляпой в руках. Подавая ее мне, он взволнованно и сурово вскричал: "Что за ужас, никогда не позволю моей жене ездить на подобных бешеных лошадях". - "Надеюсь, граф, - сказала я ему в ответ, - что Вы будете более ласковым голосом обращаться к жене вашей, если пожелаете, чтобы желания Ваши были исполнены". Он подошел ближе и, сняв шляпу, тихо проговорил: "Извините меня, княжна". Покатавшись в парке еще некоторое время, мы шагом направились к выходу, около которого, видимо, поджидал меня граф. Поравнявшись со мной, он просил разрешения прийти к нам вечером, но я отказала ему в этом, говоря: "Вы расскажете матери моей Ваши сегодняшние впечатления, расхулите мою лошадь, а я мечтаю воспользоваться теплой осенью, чтобы еще много раз на ней покататься. Приходите лучше завтра". Он молча поклонился и отошел. На другой день он просидел у нас до двенадцати часов, но ни словом не затронул происшедшего накануне.

26-ого ноября граф прислал матери моей записку, прося разрешения зайти к нам днем. Приехал около трех часов и просил мою руку. Поговорив с матерью, он просил позволения наедине переговорит со мной. Говорил о себе, говорил, что он гораздо старше меня, не любит свет, занят наукой и боится, что его привычки и жизнь могу показаться трудными и скучными молодой девушке, как я. Я откровенно ответила, что его полюбила за то, что он серьезнее других, что я обещаю быть ему не только хорошей женой, но, если он позволит то и помощницей. Родители нас благословили, и граф стал просиживать у нас по целым дням, желая, вероятно, немедленно определить в чем именно могу я ему помогать. О себе рассказывал, что в семье он рос почти одиноким, так как старшая его сестра Александра была на 10 лет, а младшая Наталья на 6 лет старше его; что отец, президент Академии наук и министр просвещения, хотя и был очень занят службой и научными трудами, но все же отдавал много времени воспитанию и образованию единственного сына, в котором надеялся найти достойного себе наследника. Мать же его, графиня Екатерина Алексеевна Разумовская, обожала своего сына и, выдав дочерей замуж посвятила ему жизнь, ездила часто с ним заграницу и, как видно по приобретенным ею в это время акварелям, рисункам и картина (большая часть которых у нас сохранилась), старалась уже в ребенке развить вкус к изящному, к красотам природы и даже к древностям (сохранились статуэтки, мраморные и терракотовые головки и пр.) И мать и отец поддерживали в сыне любовь к занятиям, и он смолоду, находясь в кругу ученых, невольно втянулся в работы и, будучи еще студентом, принял живое участие в основан Петербургского нумизматического общества, развившегося впоследствии в Императорское Петербургское археологическое обществе. Мать скончалась в 18[49] году; дом опустел, но направление и занятия остались те же. Окончивши Петербургский университет, граф отправился заграницу и прослушал лекции в Берлинском и Гейдсбертском университетах; впоследствии ездил заграницу с отцом, принимал участие в раскопках в Помпее на участке, подаренном отцу Неаполитанским королем, в котором добыта великолепная голова Зевса, которая и поныне украшает письменный стол отца в Поречье. С особым чувством говорил граф о своем дяде, Федоре Семеновиче Уварове, произведенном за храбрость в генералы на Бородинском поле. Федор Семенович покинул службу после изгнания неприятеля и поселился в своем смоленском имении Холм, где занялся ботаникой, имел хорошую оранжерею, растил чудные кусты камелий, культивировал и вводил в русскую флору разные иноземные растения, до сих пор растет и приносит плоды в холмовском парке ореховое дерево, им посаженное и часто наезжал в Поречье, где занимался разметкой парка и насаждением тех великолепных экземпляров лип, пихт и пр., которые служат украшением порецкого парка. Федор Семенович очень любил жену брата и его единственного сына; ему, вероятно, обязан племянник тою любовью к природе, которая в нем так сильно была развита.

На мои вопросы о текущих его занятиях он просто, без всякого желания порисоваться, рассказывал, каким образом, изучая источники, он напал на мысль о необходимости обследования и серьезного изучения берегов Черного моря, как удачны были его раскопки в Ольвии и Херсонесе и как важны подобные работы для истории России. Рассказал, как проживая в своем муромском имении, он, охотясь в долине реки Оки, напал на древние могильники, нашел в них следы особой, пока неизвестной культуры, что он этими раскопками так увлекся, что обследовал всю Владимирскую губернию, раскопал до 7000 курганов, и, ввиду того что по летописям и преданиям известно, что в этой местности сидела "меря", он находит возможным признать эту культуру за "мерянскую" и что он об этом пишет исследование. Рассказал, как впоследствии он образовал из своих муромских крестьян дружину в помощь севастопольским героям, вооружил их, вызвал инструкторов и вместе с крестьянами обучался военному искусству, и потом, командуя Владимирской дружиной, вместе с князем Григорием Щербатовым они отправились в поход, но в Курске узнали о падении Севастополя и получили приказание вернуться обратно.

Ввиду того, что свадьба наша была назначена на 14 января, то за неделю до Рождества мать моя предложила графу уехать на четыре дня в Сергиево-Троицкую Лавру и там вместе с нами по обычаю поговеть. Тогда еще не существовало между Москвой и Лаврой железнодорожного сообщения, и потому мы уехали все вместе в одной широкой поместительной кибитке на почтовых, которые морозным утром в три часа доставили нас в Сергиевский Посад. Остановились мы все в одной и той же и тогда единственной монастырской гостинице. Усердно ходили к службам, исповедовались у отца Аврамия, которого знали уже несколько лет и который ласково напутствовал нас обоих на новую открывающуюся перед нами жизнь. Венчание наше состоялось 14-ого января в домашней церкви княгини Репниной на Садовой, единственной родственницы моего жениха и сестры его матери, Екатерины Алексеевны Уваровой, после чего мы поселились в доме княгини Шаховской в Газетном переулке, где и провели месяц до отъезда заграницу.

Пост, конечно, большой. Большую часть воспоминаний можно прочитать здесь
Tags: Воспоминания, Графиня П.С. Уварова, Книги, Уваровы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments